Показаны сообщения с ярлыком Юлия Вознесенская. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Юлия Вознесенская. Показать все сообщения

вторник, 9 октября 2012 г.

Ю. Н. Вознесенская. Мои посмертные приключения. Скачать.

Автор: на Комментариев нет:
Ярлыки:

Ю. Н. Вознесенская. Мои посмертные приключения. Примечания.

Юлия Николаевна Вознесенская
"Мои посмертные приключения"
Примечания
1) У о. Серафима Роуза, в книге «Душа после смерти», подробно рассматриваются посмертные опыты, в которых наши современники видели именно инопланетян, «светящихся существ» и т.д. О. Серафим объясняет, что «причина в том, что ожидает и готов увидеть умирающий. Христиане прошлых веков, которые имели живую воду <веры>, боялись ада, и чья совесть в конце концов обличала их, часто перед смертью видели бесов, <...> современные же «просвещенные» люди видят то, что согласуется с их комфортабельной жизнью и убеждениями, исключающими страх ада и веру в бесов. В действительности сами бесы предлагают такие искушения, которые соответствуют духовному состоянию или ожиданиям умирающих». (Цит. по: о. Серафим (Роуз). Душа после смерти.— СПб., 1994, с. 44). — Здесь и далее примечания Редактора.

2) Речь идет о пребывании души после смерти и частного суда в аду. Необходимо отметить, что по Преданию и учению Православной Церкви загробная жизнь, блаженная или в мучениях, зависит от нашей земной жизни. Души христиан, чья жизнь не принесла плодов истинного покаяния, помещаются в ад, где их мучения могут быть облегчены или прощены по молитвам святых, оставшихся живых близких, по молитвам Церкви. «В ад же временно поступают и те души христиан, впадших в смертные грехи, которые принесли покаяние, не отчаялись в своем спасении, но не успели принести плодов покаяния. В ад поступают и грешники, которых участь на частном суде окончательно не решена. Заключенные здесь души пребывают временно» до Страшного Суда, где состоится окончательный суд и определение участи всех людей. (Цит. по: монах Митрофан. Как живут наши умершие и как будем житъимы по смерти. — М., 2000, с. 332).

Мучения осужденных душ отличаются от тех, чья участь не определена. Внутреннее, духовное мучение душ состояния нерешенного растворяется надеждою на Бога, Который не хочет смерти и погибели грешных; эти души признают и в аду себя невинными и перед именем Иисуса Христа наравне со всеми жителями Рая преклоняют свои колена, и тем самым все более и более принимают в себя врачующую немоществу-ющее и восполняющую недостающее благодать. Поэтому нельзя сказать, что души состояния нерешенного удалены совершенно от Бога, как удалены от Него осужденные за неверие. Души, низверженные в ад за открытую хулу на Бога как неверные, не исповедают Господа Иисуса Христа как Спасителя и Бога Истинного.

3) В православном догматическом богословии прохождение через воздушные мытарства считается ступенью частного суда, посредством которого решается участь души до Страшного Суда. Предание сообщает нам учение о мытарствах в различных образах, но существенно то, что есть в действительности истязание бесами, которые предъявляют душе ее грехи и пытаются вырвать ее у ангелов; и все это происходит в воздухе над нами, и может быть увидено теми, чьи духовные очи открыты. (Об этом см.: свт. Игнатий Брян-чанинов. Слово о смерти; о. Серафим Роуз. Указ. соч).

4) По учению Православной Церкви христиане участвуют в таинстве исповеди с семи лет.
5) Брак, по учению Православной Церкви, есть соединение мужчины и женщины в любви с целью создания семьи.

Случайная связь, в которую вступают люди для удовлетворения похоти, есть блуд. Никакого автоматического превращения «двух в одно» не происходит. «Двое во едину плоть» — духовный процесс, для которого потребны содействие Божественной благодати и напряжение всех духовных сил супругов на протяжении всей жизни.

6) Предание Православной Церкви учит, что для души человека после смерти и до Страшного Суда возможны только два состояния: пребывание либо в аду, либо в раю.

Явление душ умерших происходит либо по промыслу Божию, например, явление души пророка Самуила царю Саулу (см. 1 Цар. 28: 8-20), либо есть бесовское обольщение.

7) Состоявшийся в августе 2000 года Юбилейный Освященный Архиерейский Собор Русской Православной Церкви определил: «Прославить как страсто терпцев в сонме новомучеников и исповедников Российских Царскую Семью: Императора Николая II, Императрицу Александру, царевича Алексия, великих княжон Ольгу, Татиану, Марию и Анастасию. В последнем православном Российском монархе и членах его Семьи мы видим людей, искренне стремившихся воплотить в своей жизни заповеди Евангелия. В страданиях, перенесенных Царской Семьей в заточении с кротостью, терпением и смирением, в их мученической кончине в Екатеринбурге в ночь на 4 (17) июля 1918 года был явлен побеждающий зло свет Христовой веры, подобно тому, как он воссиял в жизни и смерти миллионов православных христиан, претерпевших гонение за Христа в XX веке». 293

Это определение отличается от принятого в Русской Православной Церкви за рубежом почитания Царя и его Семьи как мучеников, за Россию постра давших.

8) По учению св. Макария Александрийского и др. прпп. и свв., душа после смерти в третий день возносится на небо, проходя мытарства, и является к Богу для поклонения. После поклонения Богу повелевается показать душе различные обители святых и красоту Рая. Это продолжается шесть дней. «Созерцая же все сие, душа изменяется и забывает скорбь свою, которую имела, будучи в теле. Но если она виновна в грехах, то скорбит, видя жизнь святых, о своей беспечности, о том что не узнала Бога как должно при жизни. На девятый день от своего разлучения с телом душе повелевается узреть ад и его муки. В продолжение 30 дней душа водится по аду. Наконец, в 40 день над душой происходит частный суд, где определяется участь души в загробной жизни до Страшного Суда». (См.: монах Митрофан. Указ, соч.; свт. Игнатий Брянчанинов. Указ. соч).

9) Персонаж детективных романов Рекса Стаута, частный детектив, коллекционирующий редкие виды орхидей.

10) В аду находятся до времени предназначенные ко спасению. Находятся сейчас, как находились и прежде те, к которым по смерти сходил в ад Иоанн Предтеча для проповеди о пришедшем на землю Спасителе. Православная Церковь поет в тропаре, в честь него написанном: «Память праведного с похвалами, тебе же довлеет свидетельство Господне, Предтече: показа бо ся еси воистинну и пророков честнейший, яко и в струях крестити сподобился еси Проповеданного. Тем же за истину пострадав радуяся, благовестил еси и сущим во аде Бога явльшагося плотию, вземлющаго грех мира и подающаго нам велию милость».

11) Сам Иисус Христос сошел в ад к грешным душам Своею Божественной душою и пребывал там трид-невно до Воскресения. Как пишет св. Иоанн Дамаскин: «Обоженная душа (Иисуса Христа) низошла во ад, дабы как на земле Солнце правды воссияло, так и под землею свет озарил седящих во тьме и сени смертной; дабы как на земле Христос благовестил мир, пленным отпущение и слепым прозрение, <...> так и во аде, <...> и таким образом разрешив окованных от века, наконец воскрес из мертвых, показав нам путь ко спасению». (Иоанн Дамаскин. Точное изложение православной веры, кн. 3, гл. 29)

[ Cкачать всю книгу ]
www.truechristianity.info/
Автор: на Комментариев нет:
Ярлыки:

Ю. Н. Вознесенская. Мои посмертные приключения. Эпилог.

Юлия Николаевна Вознесенская
"Мои посмертные приключения"
Эпилог
Сегодня прошло ровно десять лет с того дня, как началась мои посмертные приключения. Сейчас я сижу за письменным столом сына над общей тетрадью с моими воспоминаниями. На стене напротив висит отрыв ной Православный календарь, на нем дата — 21 июля 2000 года, по старому стилю 7 июля, пятница. Сегодня наш семейный праздник — Явление Казанской иконы Божией Матери. Вот она, в киоте, украшенная венком из полевых цветов.

Мой сын Сашенька, а для прочих священник отец Александр, уже ушел в храм, ему надо приготовиться к службе, сегодня будет много причастников. Моя невестка Зина ушла с ним: она совсем молоденькая, ей всего двадцать один год, а все-таки она матушка, и все хозяйственные церковные дела лежат на ней. Хоть и невелик наш сельский храм Новомучеников Российских, а забот у матушки немало.

Утро сегодня такое чудесное, сад полон цветами и туманом. Это от нашей реки такой туман поднялся. Днем будет жарко, можно будет свозить Танечку и Настеньку на речку и выкупать: они это любят. Для веселья и охраны возьмем с собой нашу собаку, французского бульдога Данилу. Его мы с Сашенькой в Москве на вокзале подобрали, когда возвращались из Мюнхена.
Правило ко Святому Причастию я закончила, но в церковь идти рано. Девочки еще спят. Поэтому я достала тетрадь и решила именно сегодня дописать свою историю, пока в доме тишина: проснутся Татьянка с Настенькой, и бабушке покоя не будет. Если и сегодня, в десятую годовщину моей первой смерти, я эти записки не закончу, то когда же? Итак, на чем мы остановились...

Я поехала в Россию сразу же, как только смогла ходить без костылей. В «Истории кино» Жоржа Садуля я нашла не только все документы Сашеньки, но и письмо от него к отцу, в конверте с обратным адресом.

Приехала сюда и застала всех в страшном горе. Два года назад скончался отец Татьяны, священник нашей церкви. В один год умерла от лейкемии сама Татьяна и погиб в авиакатастрофе Сашин отец и мой муж Георгий. Двенадцатилетний мальчик-сирота остался в доме с бабушкой, вдовой попадьей, которая сама едва ходила. Соседи поговаривали уже о том, что надо бы пацана сдать в детский дом, а бабушку определить в дом преста релых. Деревенские кумушки разъяснили мне, что им, соседям, давно приглянулся разведенный покойным батюшкой прекрасный плодовый сад, а дом бабушка была готова продать за любые деньги, поскольку денег у нее совсем не было: какая могла быть пенсия у сельской попадьи в девяностом году? Кормились садом и огородом, но их надо обрабатывать. А кто это мог делать? Двенадцатилетний парнишка, бабушка-инвалид?

Тут появляется неведомая родственница из Германии и все ставит вверх дном. Сашеньку я усыновила, ему даже фамилию менять не пришлось. Мы с ним сразу полюбили друг друга. Я его потому, что он был копия Георгия, такой же лопоухий. А он меня потому, что надо же было ему, мальчишке, растерявшемуся от горя, на кого-нибудь опереться. Вот он ко мне и прижался.
Дом я перестроила, бабушку подлечила, и она еще семь лет после этого прожила. Скончалась она вскоре после Сашиного рукоположения в иереи. Он сам ее и соборовал, и отпевал, потому что остался в нашем селе служить на дедовом месте. Только служит он уже в новой церкви, которую мы построили на полученные по страховке Георгия деньги и посвятили Новомученикам Российским. А старая церковь, Георгиевская, стала служить кладбищенской часовней. Там мы служим панихиды по всем нашим усопшим.

Сашенька учился в семинарии в Москве, но перед рукоположением женился на местной девушке, дочери школьного учителя и, Как ни странно, верующей с детства. Бывает! Меньше чем через год у них родилась дочь Татьяна, а еще через год — вторая, Анастасия. Обе названы в честь царевен-мучениц.

Мы с Сашенькой почти каждый год летаем в Мюнхен на могилу Георгия: он похоронен на кладбище возле русского кафедрального собора, посвященного Новомученикам Российским (это мой второй храм, в котором я могу молиться моему Деду — новому-ченику протоиерею Евгению). Могилка всегда в порядке, даже если мы долго не приезжаем: ухаживает за ней моя любимая мюнхенская подруга Наташа. Та самая, которая сплетничала обо мне в больничном коридоре. А любимая потому, что это она подавала на проскомидии за меня просфоры, которые мой Ангел- Хранитель приносил мне прямо в ад: тот самый «хлебушек», который прида вал нам с Георгием силу и мужество, питал и спасал нас.

Я, конечно, не молодею, но и стареть мне мои внучки особенно не дают: с ними не соскучишься, как говорил мой Ангел-Хранитель! И все- таки думаю со временем, когда они вырастут, о своей душе позаботиться, к смерти приготовиться. Есть тут неподалеку Свято-Богородицкая женская обитель, а в ней мироточивая икона Божией Матери. Список с Казанской, между прочим. Когда я бываю там в паломничестве, то все мне кажется, что благоухает миро от чудотворной иконы точно так же, как благоухал цветок моей дорогой прабушки, созданный ею в подарок Богородице. А ведь и я там немножко поучаствовала... Так что, если будет на то Ее святая воля...

Ах, как же это я, ведь чуть не забыла! Кот Арбуз, насладясь сполна охотой на живых, а не поролоновых мышей, познав с Сашенькой радости рыбалки, наплодив полосатых котят-арбузят на всю деревню, мирно опочил пятнадцати лет от роду. Похоронен в клумбе с петуньями. Теперь с нами живет его сын, кот Арбуз-Второй.

О! Кажется, девочки проснулись. Ну все, бабушка, пора кончать с мемуарами. Иду, уже иду, мой дорогие!..

И слава Богу за все.

[ Cкачать всю книгу ]
www.truechristianity.info/
Автор: на Комментариев нет:
Ярлыки:

Ю. Н. Вознесенская. Мои посмертные приключения. 12 глава.

Юлия Николаевна Вознесенская
"Мои посмертные приключения"
Глава 12
Положив голову на широкое плечо моего Ангела, я поглядывала на плывущую внизу пустыню, раскинувшуюся под нами во всю окружность горизонта. Волнистостью песка она напоминала морское дно. По пустыне носились желтые смерчи, а больше никакой жизни не было.

— И куда же мы теперь? — решилась я задать мучивший меня вопрос.
— Туда, где пребывают до Страшного суда души грешников, о которых нет определенного решения.
— Ты оставишь меня там?
— Нет. О тебе решение уже состоялось.
— Решение о том, что я пребываю в нерешенности?
— Другое решение. Но об этом позже. Сначала ты должна встретиться с одним человеком.
— С Лопоухим?
— Я не знаю такого православного имени — Лопоухий. Наберись терпения, мы уже подлетаем.

От замкнутой окружности горизонта впереди будто отрезали аккуратный желтый ломтик, и там белесая голубизна неба заполнила усеченную по хорде часть пустыни. Туда мы и летели.
Сначала пустыня оборвалась под нами, и мы влетели в необъятное голубое пространство. Сделав в нем круг, мы снова полетели к земле. Зрелище предстало удивительное.

Срезанный край пустыни представлял собой желтовато-белую монолитную стену, уходившую вниз в такую глубину, что нижний ее край тонул в дымчатой голубизне, где глаз уже ничего не различал.

По всей стене ступенями шли узкие карнизы, отгороженные от пропасти довольно высокими барьерами из того же светлого камня. Вдоль этих каменных галерей темнели входы в пещеры. Если карнизов были сотни, то пещер, вероятно, многие и многие тысячи. Сверху я различала маленькие темные фигурки, двигавшиеся по галереям.

Когда мы подлетели и опустились на один из карнизов, я увидела, что он довольно широк, примерно с городскую улицу. Сходство усугублялось тем, что темные фигуры, очень похожие на монахов длинным черным одея нием и осанкой, двигались по ним, соблюдая правосторонее движение.

— Это монастырь? — спросила я Хранителя.
— Что ты! Мы все еще на краю ада, какой здесь может быть монастырь? Хотя монахи здесь есть, но их очень немного. Это все нерешенные души. Правда, их можно назвать и «послушниками»: живут они строго, как в монастыре и постоянно молятся. Но они, конечно, лишены блаженства и радостей настоящей монашеской жизни.
Увидев нас, бывшие неподалеку послушники бросились к нам, взволнованно крича:
— Ангел Божий! Смотрите, братья и сестры, к нам явился посланец Небес! Смотрите, к нам Ангел слетел!

Они окружили нас плотной толпой и тянули к Хранителю руки:
— Благослови! Благослови нас, Божий Ангел! —Ангел благословил всех и каждого, глядя на них с любовью и улыбкой.
— Ты принес нам Добрую весть, Ангеле Божий? — спросил старый «послушник».
— Не ту, которую ты ждешь, старче. Но добрая весть у меня для вас есть. Слушайте! В России крепнет и растет церковная молитва, появились миллионы новых православных христиан, и все они молятся также и за вас.
— Слава Богу! — воскликнули радостно слушавшие Ангела послушники и послушницы.
— А теперь, братья и сестры, проводите нас в храм преподобной Марии Египетской. У нас там назначена встреча.

Нас повели вдоль галереи. По пути Хранитель благословлял всех проходивших мимо сестер и братьев. Мы подошли к одной из пещер и вошли в нее.

Воздух в пещере был очень сухой, пахло воском и каменной пылью. В стенах, на высоте человеческого роста, на равном расстоянии друг от друга были выдолблены ниши, и в них горели тонкие свечи. Над каждой нишей на грубо обтесанной стене копотью был выведен черный крестик. Изредка попадались боковые ходы, возле которых у стен были сложены каменные скамьи.
— Там кельи сестер и братьев, — сказал Ангел. Несколько раз нам попадались на глаза высеченные в стенах каморки, почти доверху заложенные камнями. Я заглянула в одну из них поверх кладки: там теплился огонек свечи, и при ее зыбком свете я увидела спину послушника. Он молился.

— Затворник, — пояснил Хранитель. Потом прислушался и добавил:
— В затворе уже больше двухсот лет. Укрепи его Господь!
Длинный коридор привел нас к небольшому залу. Это была пещерная церковь, высеченная прямо в скале. Здесь было довольно светло от множества свеч, горевших на невысоких каменных столбиках-подсвечниках. Передняя стена была украшена горельефом, изображавшим старую и очень худую женщину с короткими волосами, в лохмотьях. Над головой ее был высечен четкий круг.

— Преподобная Мария Египетская, — сказал Ангел. Я перекрестилась и поклонилась изображению. По стенам я увидела горельефные изображения других святых, но каких именно, я не знала. Под ними вдоль стен были высечены узкие скамьи. На одной из них, опустив голову и задумавшись, сидел какой-то человек. Услышав наши шаги, он поднялся и пошел к нам навстречу.

Пока он медленно приближался к нам, я моргала и трясла головой: нет, этого быть никак не могло! Вот уж этого — нет! Но он приблизился, и я поняла, что не обозналась. Это действительно был мой муж.
— Георгий!
— Анна!
Мы подошли друг к другу, остановились и потрясенно молчали.

Тишину, в которой слышалось лишь потрескивание свечей, нарушил Хранитель.
— Вам надо поговорить, я оставляю вас. Я буду ждать тебя снаружи, Анна.

Он удалился, а мы все продолжали молчать, вглядываясь друг в друга. Наконец, Георгий сказал:
— Давай присядем, у меня голова кружится от радости. Как давно мы не виделись! Мы сели.
— Откуда ты здесь взялся, Жорка? — спросила я, немного придя в себя.
— Я умер раньше тебя. Мой самолет разбился, едва отлетев от Мюнхена.
— Боже мой! Надеюсь, ты умер сразу, не мучился?

— Это была мгновенная смерть.
— Да... Вот ты и долетался по своим московским девочкам!..
— Анна! Я ведь не к девочкам летал...
— Георгий! Неужели ты и теперь будешь мне врать? Опомнись!
— Я не вру, Аннушка. Послушай меня, теперь я должен сказать тебе всю правду. Я не к девочке летал, а к мальчику. У меня в России остался сын. Я скрывал это от тебя.
— Ты всегда что-нибудь скрывал от меня! — сказала я жалобно. Честно cnbnp, я растерялась: к такой новости я совершенно не была готова, я даже не знала, как теперь к этому отнестись.

— Скрывал! Да! Потому что, скажи я тебе правду, ты опять стала бы решать все за всех и по-своему. Ты всегда так делала! Это ты решила переехать из Питера в Москву — и мы переехали. Это ты диссидентствовала, а меня дразнили «декабристкой»! Это из-за тебя нам пришлось покинуть родину и... Да я уж не говорю обо всем остальном!
— Я не виновата, что на тебя ни в чем нельзя было положиться, что ты не умел принимать решения. А если я была такая плохая, то почему же ты не бросил меня?
Меня несло. Казалось бы, я уже давно покаялась в своем супружеском диктаторстве, сто раз пожалела о том, что держала Георгия за мальчишку и пыталась руководить им. А вот теперь встреча с ним и эта потрясающая новость застигли меня врасплох, и опять из меня полезло! Я и ненавидела себя, и не могла остановиться.

— Анна! Я любил тебя до самой смерти и после смерти, ты же знаешь!
— Я знаю только то, что я ничего не знала о твоем сыне.
— Зато я знал, как ты страдала от того, что у нас не могло быть детей. Мы ведь у врачей не проверялись, и я не хотел, чтобы ты знала, что не я в этом виноват, а ты. У меня-то уже давно был сын.
— А кто его мать? За что ты любил ее?

— Я не любил ее. Это была случайная связь. Киноэкспедиция в провинцию, деревенская девчонка, обалдевшая от одного только знакомства с тем, как делается «всамделишное кино». Ну, ты знаешь, как это бывает у киношников... Ну и... А девочка-то была дочерью сельского священника, и она, слава Богу, не захотела избавиться от ребенка. Я не смог ее уговорить. В результате — сын Александр.
— Сколько же ему лет?
— Двенадцать.
— Боже мой! И все эти годы ты держал с ними связь и обманывал меня?
— Да. Прости меня, если можешь.

— Так выходит, не было твоих бесконечных романов, за которые ты просил прощения, а я — прощала?
— Не было. Прости меня.
— Зачем же ты так долго меня обманывал, Георгий? Почему ты просто не рассказал мне все как есть? Я бы поняла и отпустила тебя.
— Вот этого-то я не хотел и боялся. Я ж тебя знаю! Ты бы меня непременно отправила к сыну.
— Пожалуй, да... Ребенок ни в чем не виноват.
— Да это ясно! Я ведь усыновил его.

—Легче от этого стало мальчику? Заимел заграничного папочку-туриста.
— Всегда ты так! Скажи лучше, прощаешь ты меня или нет?
— Так чего же тут прощать? Ты все-таки оказался лучше, чем я думала. Бог простит!
— Может, и простит. Но если ты не простила, то и на Его прощение нечего надеяться: я ведь не Бога обманывал почти тринадцать лет, а тебя.
— Да, история...
— Еще не вся, Аннушка. Я ведь тогда летел на похороны Татьяны. Она умерла, и мой сын остался в деревне с больной бабушкой, вдовой попадьей. Я хотел о них позаботиться, но вот погиб и ничего не успел. Не представляю, как они там теперь...
Я молчала, потому что мне было нечего сказать.

—Анна, ты помнишь, мы заключили страховки друг на друга?
— Да, что-то такое было. Но какое это имеет теперь значение?
— А такое, что я и с этим тебя обманул. Я потом переделал страховку на Сашу.
— Ну и правильно сделал.
— Помнишь, на полках в моей комнате стояла «История кино» Садуля? Вот в ней, во втором томе я хранил метрику Саши, его фотографии и мою страховку.

— Сейчас побегу искать! А где теперь Татьяна?
— В Раю, конечно. Она ведь всю жизнь, до самой смерти отмаливала наш общий грех. Она себя и перед тобой чувствовала виноватой, за тебя всегда молилась, чтобы ты пришла к вере. Она была очень хорошая, тихая такая, безответная.
— Ты ее видел после смерти?
— Где я мог ее видеть? Не ревнуй, пожалуйста, хоть сейчас!
— А ты что, совсем не был в Раю?

— Не все такие счастливые, как ты, не всем повезло иметь дедушку среди святых. Я-то умер, как обухом по голове. Один миг — и я очнулся, окруженный бесами. Это было жутко, я ведь никогда не думал о смерти и совершенно не был к ней готов.
— Да уж, могу себе представить! Как же ты перебрался через мытарства?
— Не спрашивай! Я так и не прошел их до конца, и бесы сбросили меня в ад.
— Подожди-ка... А откуда ты знаешь, что у меня есть дедушка святой?
— Сама рассказывала.
— Когда? Чего ты мелешь?

— Когда, когда... Совсем недавно, когда мы сидели на балконе нашей виллы, пили вино и ты мне рассказывала о своих райских каникулах...
— Что-о?!
— А вот то-о! Еще надо посмотреть, кто кому изменял: «Лопоухенький! Лопоухень-кий!»
— Как тебе не стыдно! К мальчишке ревновать! А откуда ты, собственно, о нем знаешь?
— Анна! Ты что, совсем меня не узнаешь? А уши?
Господи! Да как же... Я обалдело уставилась в лицо своего мужа. Потом с визгом бросилась ему на шею:
— Лопоухенький! Чудище мое ненаглядное!..

Когда я отплакалась и отсмеялась, Георгий Лопоухий спросил:
— Хочешь посмотреть мою работу?
— Конечно!
— Видишь вон там, над входом в церковь, незаконченный орнамент? Это моя работа! Ну, не только моя, конечно... Я пока еще только прямые полоски и зигзаги высекать научился. Видишь, во-он там!

Я не смогла различить в сложном орнаменте Жоркины зигзаги, но очень за него порадовалась.
— Замечательный орнамент! Это так здорово, что ты трудишься для церкви. А где ты живешь? У тебя тут есть какой-нибудь свой уголок?
— Келья, как у всех. Идем, я тебе покажу!

Мы вышли из церкви в широкий коридор, откуда Георгий провел меня в один из боковых ходов. Этот более узкий коридор был с обеих сторон испещрен неглубокими низкими пещерками. Они не имели дверей и даже ничем не были завешены. В некоторых было темно, в других горели свечи. Проходя, мы видели сестер и братьев, молившихся или просто сидевших в раздумье на каменных скамьях.
— А вот и моя келья, — сказал мой муж, подводя меня к одной из последних келий.

Пещерка, скорее даже просто углубление в каменной стене. В маленькой нише горит тонкая свеча. В противоположной стене высечена скамья, над ней копотью нарисован большой православный крест. Откуда-то доносится хоровое пение:
— Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!

Пели мужские и женские голоса, пели тихо и очень печально.

Значит, вот это будет теперь наш последний дом? Ну что ж, мне он нравится больше, чем все наши с Георгием Лопоухим дома. Здесь можно молиться, здесь есть церковь. Может, и Хранитель будет иногда приле тать...

— Мой Ангел ждет меня. Давай пойдем к нему!
— Тебе здесь не нравится?
— Нравится, хотя и непривычно. Но здесь нам жить и жить, я успею еще привыкнуть, а вот с Ангелом моим я не знаю, когда теперь увижусь.
— Он что, ничего тебе не сказал?
— О чем?
— Тогда я тоже ничего не скажу. Что ж, идем к твоему Ангелу-Хранителю.
Мы вышли из пещеры. Ангел сидел на парапете, свесив ноги над бездной, и ждал меня.

— Простились? — спросил он. Я похолодела.
— Твой муж что, ничего тебе не сказал? — Я помотала головой.
— Анна! Ты возвращаешься на Землю. В свое тело, в свою жизнь. — Я молчала.
— Ты не рада?
— Не знаю. Это Господь так решил?
— Да. Поскольку твое тело там, в больнице на Земле, продолжает оставаться живым, твой Дед умолил Господа дать тебе возможность вернуться и дожить до естественной кончины. Он просил передать тебе, что это должна быть другая жизнь. Ты теперь знаешь, какая.
Я кивнула.

— Что же ты молчишь, Анна?
Я еще немного покивала, помотала головой, а потом кое-как выдавила из себя:
— Что я могу сказать на это? Только одно. Слава Богу за все!

Ангел улыбнулся. Как я люблю его улыбку! Неужели я на Земле совсем- совсем не буду ее видеть, до самой следующей смерти? Ну, тогда я хоть буду стараться, чтобы он всегда улыбался, глядя на меня. Пусть я не смогу этого увидеть, но я буду стараться угадывать, улыбается мне мой Ангел или нет?
— Ну что ж, за твое смирение будет тебе и награда. Мария, подойди к нам, не бойся!

В сторонке тихой стайкой стояли послушники и послушницы, с восторженными улыбками взирая на моего Ангела. И среди них я увидела...
— Мамочка!
Мы кинулись друг к другу, столкнулись, обнялись. Господи, еще и это... Какой же щедрой рукой, — нет, обеими руками! — Ты раздаешь милости, когда милуешь нас!

Оказалось, что мама и Георгий встретились сразу, как только его принес сюда Ангел. Конечно, они обрадовались друг другу. Мама рассказала ему о нашей встрече в больнице. Он, конечно же, поведал ей о наших совместных странствиях по адским пустыням и весям. Можно представить себе, как мама стала молиться о моем вызволении из зыбучих песков! Я очень обрадовалась, что Георгий и мама вместе, что у них тут маленькая, но семья.

— Мамочка, а я опять возвращаюсь на Землю!

— Я знаю. Смотри, не повторяй прежних ошибок! И молись, молись за себя и за нас. Я надеюсь, что теперь уж ты сумеешь подготовиться к смерти как подобает христианке, и когда придет твой настоящий срок, ты попа дешь прямо в Рай, а не сюда.
— Разве здесь так уж плохо?
— О, нет! Конечно, тут нет ни птички, ни былинки, но Господи! — да ведь мы и этой милости не заслужили, чтобы жить в молитве, с церковью, а главное — в стороне от бесов. Вот и ангелы когда-никогда нас посеща ют...

Нашу беседу нарушил странный равномерный стук по дереву.

— Что это, мама?
— Это било, — сказала она. — Это так нас созывают на вечернюю молитву. Мама простилась со мной и, пряча слезы, пошла в пещерную церковь с другими послушниками.

Георгий подошел ко мне и обнял за плечи.

— Благодаря тебе я оказался здесь. Если бы не ты, меня или бесы сожрали бы в лагере, или я сам ушел бы к озеру Отчаянья и там погиб.
— Ошибаешься, Георгий, — вмешался Хранитель. — Анна спасла тебя от худшей участи. Души бессмертны: те, кого бесы пожирают в одном круге ада, таким образом переносятся ими в другой, еще более ужасный.

— Вот видишь, Аннушка! Как же я буду теперь без тебя? Ты вернешься к жизни и еще, может быть, жить будешь долго-долго... но ты не забудешь, не оставишь меня? Ты помни, пожалуйста, что муж женой спасается! Молись там за меня.
— Это ты сам придумал, что муж женой спасается? — спросила я, невольно улыбаясь.
— Нет, это тут так говорят. Скажи, ты сделаешь что-нибудь для моего Саши?
— Ты еще спрашиваешь? Если не буду там полным инвалидом, то, как только смогу, поеду к нему в гости. И молиться за тебя буду. Да я reoep| из церкви не вылезу! Да я в монастырь пойду! Постриг приму!

— Анна, не увлекайся! — остановил меня Хранитель. — Иди, Георгий, тебе пора на службу. А то она до Второго пришествия на Землю не соберется.
Мы с мужем обнялись в последний раз, и он ушел вслед за моей мамой. Прощай, Лопоухий!
— Пора, Анна! — сказал Ангел
— Ангел мой! Миленький! А мы не могли бы еще немного задержаться и слетать подальше в адские глубины? Не в самые опасные места, конечно. — Что ты такое говоришь, Анна!
— Мне так хочется хотя бы попробовать разыскать Олафа Рыжебородого! Скажи, это в принципе возможно?

Видал ли кто-нибудь когда-нибудь растерянного Ангела-Хранителя? Я — видела.
— Ну, Анна, с тобой не соскучишься! Такой воспитанницы у меня еще не было! Подожди, я должен получить на это разрешение.

Из складок своей одежды Хранитель достал небольшой круглый предмет, показавшийся мне зеркалом. Он что-то в него сказал, но язык был мне незнаком, и потом долго ждал ответа. Наконец ответ, видимо, пришел.

— Летим! — сказал Хранитель и протянул ко мне руки.

Нашего варяга мы нашли, как и следовало ожидать, на берегу моря. Только море это было черное, как мазут, вокруг было сумеречно и голо. Черные камни торчали на берегу, и если бы Ангел не подсказал, я бы не догадалась, что один из них — человек. Он и сам был черен, даже волосы и борода. И красного плаща на нем не было, одни каменные лохмотья. А вот глаз был — один, и на левой руке не хватало двух пальцев.

— Олаф! — окликнула я его. Каменная фигура еще долго оставалась неподвижной, а потом поднялось темное веко и блеснул глаз. Уставился на меня и долго так глядел. Потом Олаф, с трудом разлепив окаменевшие губы, прошептал:
— Хельга!
— Нет, я не Хельга. Я ее внучка, — незачем было углубляться в подробности генеалогии, он бы не понял.
— А где же Хельга?
— Хельга в Раю.
— Так она... спаслась?
— Да, потому что ее вел Спаситель. Верь в Него, Олаф! Проси Его о спасении! Хельга любит и ждет тебя. Помни: муж женой спасается.

Он снова закрыл свой единственный глаз и погрузился в тяжелый сон. Может, ему теперь приснится Хельга?
— Больше тут ничего нельзя сделать, — сказал мой Ангел-Хранитель. — Нам пора, Анна!

Возвращение в полумертвое измученное тело было мучительным и тяжелым. В нем было холодно, тесно и больно. Еще долгие, долгие дни я лежала в том же положении, в каком застигла меня смерть. Умные аппараты заставляли мои легкие и сердце работать, гоня кровь и кислород к дремлющему мозгу. Я терпеливо прислушивалась изнутри к своему организму. Сначала только я уловила собственное трепетание моего сердца, которое начало выбиваться из ритма, навязанного ему машиной. Врачи обнаружили это только через несколько часов. Еще позже я начала дышать самостоятельно. Сознание сначала было тусклым, потом проснулось и оно. Я все вспомнила и открыла глаза. В больнице был целый переполох. Еще бы: я пролежала в коме почти полгода! Врачи сбежались и поздравляли друг друга. Кто-то догадался поздравить и меня. Когда я смогла говорить, я первым делом попросила:

— Пожалуйста, пригласите ко мне русского священника.

[ Cкачать всю книгу ]
www.truechristianity.info/
Автор: на Комментариев нет:
Ярлыки:

Ю. Н. Вознесенская. Мои посмертные приключения. 11 глава.

Юлия Николаевна Вознесенская
"Мои посмертные приключения"
Глава 11
Я осталась одна на островке среди зыбучих песков. У меня не было воды, но по ночам иногда выпадал мелкий дождь. У меня была моя opnqtnp`, мой ангельский хлеб: каждый день я отламывала по одной крошке, стараясь не повредить верхней «крышечки», на которой было изображение Божией Матери.

Вокруг были только голые сухие кусты, а под ними — ни единой живой травинки. По мелкому песку пробегали серые пауки и шмыгали ящерицы. Над морем скандальными голосами кричали чайки, но сюда они не за летали. Одиночество.

Первое время я тщательно обшаривала кусты на краю моего пятачка, пытаясь найти твердую почву за его чертой, но скоро убедилась, что он охвачен гибельными песками со всех сторон.
На кустах кое-где висели высохшие клочья водорослей. Похоже, что во время шторма море добирается сюда и заливает островок. В таком случае можно будет попытаться отсюда выбраться вплавь или по дну, как мы когда-то ушли с Лопоухим из серого города.

Поначалу я отчаивалась и жалобно взывала к Богу:
— Господи мой, Господи! Зачем Ты оставил меня именно сейчас, когда я вспомнила о Тебе? Почему Ты не хочешь помочь мне?

Потом я успокоилась и решила, что мое положение далеко не из худших. Я давно умерла, и мне нечего бояться смерти. Нравится мне это или нет, передо мной вечность, в которой я буду существовать. Я могла бы отбывать ее во льду озера Отчаяния или в лагере, в жутком сером городе по ту сторону моря, или в унылом городе неподалеку. Я могла оказаться навечно там, где царствуют бесы, где от них никуда не скрыться. В лагере я уже становилась зомби, а теперь мне, похоже, не грозит утрата самосознания. И я ровным счетом ничего не знаю о самых страшных глубинах ада, находящихся во тьме!

А эти зыбучие пески... Я ушла бы в них с головой, оставаясь при этом живой и невредимой. Простоять всю вечную вечность неподвижно, скованной со всех сторон, не мочь двинуться, сказать хотя бы слово, от крыть глаза... И я еще жалуюсь!

Как только я смирилась со своим положением, у меня сразу появилось множество дел и забот на моем острове. Я наблюдала за пауками и приучала ящерок не бояться меня. Когда я сидела неподвижно, они грелись на моих ногах, рассаживаясь рядком, как галки на заборе.

Выбрав проплешину в самой середине кустов, я наломала веток и плотной стенкой воткнула их по краю. Собрала с кустов сухие клочки водорослей и соорудила себе из них маленькую подушку. Так я построила себе еще один дом...

Вскоре оказалось, что каждый мой день заполнен до отказа. Утром, когда солнце только вставало над морем, я вставала к нему лицом и молилась, обращаясь к Господу, к Божией Матери, к моему Ангелу- Хранителю и к единственному святому, которого знала по имени —к моему Деду, отцу Евгению. Я просила у Бога милости для Лопоухого, где бы он ни был.

Потом я садилась на песок и размышляла. О чем? Обо всем, что случилось со мной за всю мою жизнь, начиная с того момента, как я себя помню. Что прожила я свою жизнь неумно и неправильно, это я давно поняла — пришлось понять! Но теперь у меня появилось время, чтобы снова, да еще и не один |раз, пройти свою жизнь шаг за шагом. Чем Дольше я это делала, тем меньше она мне нравилась. Я так изуродовала ее грехами, что оставалось только удивляться Божией Милости: разве я заслужила, чтобы у меня над головой было небо, чтобы слышать издали крики чаек и шум прибоя, видеть рядом невинные и живые существа — ящерок и паучков?

Удивительное дело! Начиная от Фрейда, все психологи учили нас избегать самоосуждения, чтобы не заработать комплексов и психических надломов. Но чем больше и строже я судила себя и каялась в своих гре хах, тем легче, тем спокойней мне становилось. Очень часто, осудив себя по всей строгости за какой-то проступок, я вдруг начинала чему-то радоваться! Может быть, чувство справедливости, присущее старой правозащитнице, двигало мной?

Еще я вспоминала всех, кого любила на Земле и успела полюбить в Раю. Перед земными друзьями и родными я каялась мысленно в небрежении, в нанесенных обидах, просила прощения за совершенные вместе грехи у своих «подельников». Своих дорогих райских родственников я благодарила h мысленно просила молиться за меня.

По крошке в день я незаметно съела всю мою просфору. Осталась только крышечка, которую я решила сохранить во что бы то ни стало: она служила мне иконой Божией Матери. Если на меня нападало уныние, что хоть и редко, но случалось, я брала ее в ладони, смотрела на еле видную фигурку Богоматери с Младенцем и молилась:
— Пресвятая Богородица, спаси нас! — и повторяла эту молитву сотни и тысячи раз. И уныние проходило.

Я просила прощения у всех, кого мало или неправильно любила, кому не принесла добра, какое могла принести, вспоминала не исполненные на Земле обязательства. И не только на Земле. Вот просила же меня разыс кать своего любимого мужа моя прабушка, красавица Ольга. Или Хельга по- варяжски. Правда, если она знала, как огромен и разнообразен ад, почему же она просила меня разыскать ее мужа? У которого одного глаза нет, зато другой синее неба, на левой руке не хватает двух пальцев, нос перебит, а волосы и борода рыжие. Словом, красавчика. Олафа Рыжебородого. Смешно. Но я чувствовала себя виноватой не в том, что ненашла его, а в том, что обещала искать и не искала.

Ах, прабушка, прабушка! Ты мне, сама того не ведая, здорово помогала все это время. Если бы не встреча с тобой, я бы не смогла так долго сохранять надежду на милосердие Божие. Когда уже и Имя Божие было мной забыто, потеряно всякое представление о Нем, что поддерживало во мне силу надеяться и сопротивляться небытию? — Надежда, которую ты вселила в меня. Как ты умела ждать и надеяться! Две тысячи лет, подумать только! А я еще только начала свою вечность...

Чем больше я молилась, тем легче мне было молиться. И все чаще мои молитвы были благодарственными. Я благодарила Господа за спасение Лопоухого и за то, что даже если мне суждено уйти в зыбучие пески, пос ледние мои слова будут: «Слава Богу за все случившееся со мной».

Я благодарила за то, что пройдя через смерть, через ад и Рай, я познала мир духов, узнала, что есть Сатана, и есть Бог. И я выбрала Бога, а Сатану отвергла, прокляла, да еще и сожгла его поганое изображение. Конечно, это не победа над ним, это такой маленький кукиш, который он мог и не заметить... Не заметить? А с чего бы это он тогда чуть не спалил нас с Лопоухим, если ему все равно? При его гордыне и такой мелкий укол мог быть ощутим. Он должен был понять, что я не из его рабов, и этого достаточно. Слава Богу за это! Слава Богу за все.

Чудо случилось, когда я его совсем не ждала. Однажды ночью пошел дождь, теплый и легкий. И вдруг повеяло ароматом цветов. Я подумала, что ветер донес его ко мне откуда-то издалека. Я лежала на влажном пес ке и думала о цветах Рая. Мне вспомнилась Хрустальная долина и тот цветок, который мы с прабушкой Ольгой отнесли в подарок Богородице. Дождь набрал силу и скоро превратился в ливень, а чудный запах цветов усилился. Я села и подставила руку под струи дождя, потом поднесла ее к лицу: да, это было тот самый аромат. Благоухание любви Божией Матери к людям.

Наступил рассвет. Дождь затих. Все благоухало вокруг, а колючие сухие кусты покрылись зелеными листьями и белыми цветами. Я встала. Песок под ногами стал влажным и плотным. Я поняла, что теперь по нему можно ходить, и пошла.

Осторожно ступив за пределы моего островка и убедившись, что песок меня держит, я пошла по нему вдоль моря, держа направление в сторону от города.
Я почти не удивилась, когда вскоре увидела на берегу поджидавшего меня Хранителя, — только обрадовалась.

— Ну, вот и все, Анна, — сказал он. — Благодари Божию Матерь за явленную тебе милость. Ты поняла, что это было чудо?
— Конечно! Ведь даже мертвые колючки в одну ночь покрылись цветами и листьями.
Он взял меня на руки, и я прижалась головой к его плечу. Мы взлетели в небо.
— Хочешь на прощание взглянуть на город? — спросил Хранитель.
— Да, если ты хочешь.

Ангел полетел в сторону бухты. Никакого города под нами не было: ни bhkk на холмах, ни парков, ни пестрой набережной. Под нами раскинулась огромная свалка с горами мусора. Сверху можно было различить ржавые остовы автомобилей, поблескивающие пустые бутылки, пестрые пластиковые пакеты, ломаные ящики и прочий городской хлам. Между горами мусора бродили серые согбенные фигуры мужчин и женщин, роясь в отбросах, что- то собирая в грязные пластиковые сумки. Вода в некогда лазурной бухте была покрыта мазутными разводами, и даже сверху были видны пустые бутылки, пластиковый сор и разная канализационная дрянь на ее поверхности. Над всем этим распадом метались чайки, крича противными кошачьими голосами.

— Я так это и воспринимала, — сказала я Ангелу. — Не глазами, а нутром. Мне всегда чудился во всем этом какой-то обман.

— Так оно всегда и было. Ты ведь знаешь, кто архитектор и строитель этого города беспамятных счастливчиков — отец лжи и мастер мистификаций. Если сдернуть покрывало иллюзии, многие земные города выглядели бы не лучше. Летим, больше здесь нечего смотреть! — И мы полетели прочь от города.

[ Cкачать всю книгу ]
www.truechristianity.info/
Автор: на Комментариев нет:
Ярлыки:

Ю. Н. Вознесенская. Мои посмертные приключения. 10 глава.

Юлия Николаевна Вознесенская
"Мои посмертные приключения"
Глава 10
Мы поселились в белой вилле на холме, неподалеку от моря, и больше друг с другом не расставались.

Днем мы бродили по городу, гуляли в парках, ходили на пляж. Облики спортивного красавчика и холеной леди мы сбросили с себя, как надоевшие карнавальные костюмы, и ходили по городским улицам в своем подлинном виде, похожие на двух старичков, сбежавших из приюта. На нас с удивлением посматривали прохожие, а некоторые откровенно смеялись и указывали на нас пальцем. В городе, где каждый мог принять любую внешность и менять ее так же легко, как меняет туалеты кинозвезда, такое не носили. Но прежий облик был нам дорог еще и потому, что вместе с ним к нам вернулась память.

— Ты очень красивая! — по десяти раз на день говорил мне Лопоухий, и его лягушачий рот умильно растягивался до ушей, а глаза сияли, как звезды. И мне была привычна и дорога каждая складочка на его нелепых ушах.

Вечера, а часто и добрую половину ночи, мы проводили у себя на веранде, сидя в плетеных креслах, глядя на сверкающий внизу город и предаваясь воспоминаниям. Мы вновь и вновь вспоминали пережитое вмес те: жуткий лагерь, где мы узнали друг друга, бегство и полную опасностей жизнь в убогой каменной лачуге у черной скалы, потом долгий путь через пустыню и унылую жизнь в сером городе у серого моря.

— Помнишь, как ты сердилась, когда я сказал, что море должно быть синим?
— А ты помнишь, как смешно мы называли стулья? — «То, на чем сидят».

Опасный переход по дну моря теперь казался уже не таким страшным, ведь в конце концов все закончилось хорошо. Лопоухий рассказал, что он тогда сумел выбраться на берег сам и вынес меня на руках. Вынес, положил на песок и попытался привести в чувство, а потом отвлекся и ушел, позабыв меня на берегу. Он очень в этом раскаивался.

Лопоухий полюбил мои рассказы о Рае, о жизни в Долине, о моей райской семье. Он мог их слушать без конца, и мне приходилось повторять их по многу раз.

— Но ведь тут тоже хорошо, правда? — неизменно заканчивал он беседы о Рае. — Теперь мы никогда не расстанемся и вечно будем жить в этом городе, правда? — Но в его глазах была тревога.

Я успокаивала его как могла. Я видела, он понимает, что мне совсем не нравится этот роскошный благополучный город. Если бы не он, я бы давно ушла отсюда куда глаза глядят. Я могла бы разведать, например, что там находится за скалами, замыкающими бухту с одной стороны. Или предпринять путешествие по берегу моря, уйти за цепь городских и диких пляжей. Но я боялась даже начинать об этом разговор.

Мне и этот город, и эта вилла со стильной мебелью, садом и бассейном казались какой-то театральной декорацией. Не нравились мне и жители города. Они пытались наслаждаться жизнью, им было доступно все, что укладывалось в потребительское понятие «красивой жизни», даже собственный возраст и внешность. Они не болели и не умирали, но они изнывали от скуки и ничегонеделанья, от всеобщего ко всему и ко всем равнодушия. Здесь никто никого не любил. Пары как-то случайно и бездумно сходились, иногда какое-то время жили вместе, томясь от тоски вдвоем и лениво скандаля, потом так же случайно и нечаянно расходились, а встретившись на другой день на улице, уже не узнавали друг друга. Никто ничего не помнил ни о себе, ни о других. Вообще ни о чем.

— Я вижу, что тебя что-то беспокоит, — тревожился мой друг. — Скажи мне, чего тебе не хватает? Ты же знаешь, я все для тебя сделаю, все для тебя достану.

Это я знала. Здесь любой мог «достать» все что угодно — достаточно было об этом просто подумать.

Однажды я сказала, что мне не хватает книг.
— Так у нас же есть библиотека! — радостно воскликнул Лопоухий.

Он тут же вскочил, схватил меня за руку и потащил к двери, которую я до сих пор считала дверью одной из комнат для гостей, и распахнул ее. За нею оказалась библиотека с книжными шкафами вдоль стен, большими окнами, столом посередине и двумя удобными креслами возле него.

В одном шкафу стояли детективы и женские романы, во втором — руководства по уходу за кожей и телом, учебники массажа, модные журналы, поваренные книги и прочий вздор. Целый шкаф занимали порногра фические издания. Это меня отнюдь не удивило: я уже давно заметила, что души здесь, в этом городе, лишенные возможности грешить телесно, очень часто отличались какой-то повышенной внешней похотливостью: ни дать ни взять сластолюбивые и бессильные старички и старушки.

Еще один книжный шкаф был забит жуткой советской макулатурой, начиная от фальшивых мемуаров фрейлины Вырубовой, творений Парфенова и Бабаевского и кончая желтенькими авто- и просто биографиями деятелей эпохи перестройки.

Поразил меня своим содержанием маленький резной шкафчик, стоявший в самом углу, поначалу вовсе мной не замеченный. Он имел два отделения: в одном тесно стояли старинные фолианты в кожаных переплетах с золотыми тиснениями, в другом были тоненькие яркие брошюрки. И те, и dpsche оказались руководствами по черной магии, колдовству, произведениями оккультистов и знаменитых экстрассенсов.

Я принялась за женские романы, а Лопоухий за детективы. Этого хватило, чтобы заполнить много долгих вечеров. Потом мы поменялись: я принялась читать детективы, а Лопоухий прилежно изучал дамские романы. В результате он недели две изъяснялся со мной таким примерно образом:
— Дорогая! Ты безраздельно царишь в моей душе. Ты — женщина моей мечты. Мне нравится смотреть, как ты поправляешь волосы извечно женским движением. Мне никогда не постичь тайные извивы твоей женской души. Я люблю тебя, как птица любит небо! Только смерть может нас разлучить!

Он не понимал, почему я хохочу, внимая его изысканным комплиментам: он так старался постичь тайные извивы моей души!

В конце концов и это чтение надоело. Как-то с утра, не вынеся смертельной скуки, я принялась за чтение учебников черной магии. В одной из книг я увидела старинную гравюру, изображавшую «Торжество Люцифера». Меня будто по голове шарахнуло: я видела эту мерзкую морду, причем не в книге, а как-то более живо, то ли в кино, то ли по телевидению. Но в своем доме я этого держать не хочу! Я вырвала страницу из книги и повернулась к Лопоухому:
— У тебя есть спички?
— Ты что, хочешь курить? Ведь ты не куришь!
— Не спрашивай, просто найди и дай мне спички... — Он как раз сидел возле курительного столика, на котором лежали сигары, сигареты, трубки, и, конечно, где-то там должны были быть спички. Он нашел их и перебросил мне через стол. Я скомкала страницу, положила ее в пепельницу и подожгла. Она вспыхнула, и пламя мгновенно взлетело до самого потолка, метнулось по нему в сторону окна и охватило легкие шелковые занавески.

Я схватила Лопоухого за руку:
— Бежим! Быстро, иначе сгорим!

Мы едва успели выскочить из дверей виллы, пожар гнался за нами огненным драконом. Мы выбежали на веранду и помчались вниз по каменной лестнице, к воротам, возле которых стоял наш автомобиль. Мы были еще на середине лестницы, когда раздался грохот и снизу на нас пахнуло жаром: это вспыхнул и взорвался наш крайслер.

Лопоухий схватил меня на руки и, перепрыгнув через перила, помчался напролом через розовые кусты в сторону от лестницы, по которой из дверей дома с шумом несся поток огненной лавы.

Он успел. У меня обгорели лишь брови с ресницами да подол платья, а он только ободрался о колючки, пробираясь через кусты, да слегка опалил свой белый костюм. Мы подбежали к воде, пугая своим видом пляжную публику, и с размаху бросились в море.

В воде мы скинули с себя обгоревшую, ободранную одежду и наскоро соорудили себе купальные костюмы. Потом мы вышли на берег совсем в другой стороне пляжа.
— Что ты наделала? С чего тебе вздумалось поджигать наш дом? — спросил Лопоухий, когда мы отлежались на песке и успокоились. В его голосе прозвучали давным-давно забытые ноющие интонации.
— Тебе что — жалко?
— Еще бы! У нас никогда больше не будет такого дома...
— Ты всегда так говоришь! А потом оказывается, что все к лучшему...

Он замолчал, а потом предложил нечто толковое, я даже удивилась:
— Я опасаюсь полиции: ведь мы устроили пожар. Давай снова станем такими, какими встретились здесь.
— Это ты здорово придумал!

Мы быстренько вернули себе молодость и красоту, я даже не забыла соорудить себе фиалковые глаза. Лопоухий взглянул на меня и поморщился.
— Ты чего?
— У тебя вид рафинированной шлюхи.
— А ты похож на курортного жиголо! Так что мы с тобой пара.
— Надо уходить из этого города, — сказал он. — Здесь все помнят двух смешных стариков, какими мы были. — Ого, какой прогресс! Но тут же он пояснил:
— Я не вынесу тебя в этом шлюшном виде.

— А как же тайные извивы моей души? Этот вид очень соответствует героине дамских романов.
— Да пошли они к дьяволу! - Тс-с!
— Ты чего испугалась?
— Почему ты так сказал? Только не повторяй. Просто подумай и скажи, почему ты послал героинь женских романов по этому адресу?
— Да не знаю. Просто так говорят, вот и все.
— Нет! Ты назвал определенное лицо. Только не называй его еще раз! Я точно знаю, что это опасно. А еще я, кажется, начинаю догадываться об одной очень важной вещи...
— Опять что-то выдумала!

Я задумалась, идя рядом с ним. Он несколько раз пробовал со мной заговаривать, но я махала на него рукой: не мешай мне думать!
Потом мы решили выпить кофе и присели за столик уличного кафе. Лопоухий взял для меня двойной эспрессо и большую кружку простого кофе с молоком и сахаром для себя.

Наконец, когда кофе был выпит, он не выдержал:
— Так о чем ты думаешь? Намечаешь маршрут нового путешествия?
— Глупости! Я думаю вот о чем. Ты помнишь душеедов в лагере и в сером городе?
— Еще бы! Конечно, помню.
— А ты помнишь, что у них там была своя иерархия?
— Да. Одни были мелкие, превратившиеся в душеедов из особо злобных барачников, а другие, самые страшные, прилетали откуда-то со стороны. Еще были дикие душееды...
— Не о них речь! Я теперь знаю, кто был над ними главный, кто хозяин над всеми этими краями: пустыней, озером Отчаяния, лагерем и серым городом...

— Но ведь не над этим же городом, правда? — с жалкой надеждой спросил он, уже зная ответ.
— И над этим городом тоже, — беспощадно ответила я.
— Какой ужас!
— Да, но не в этом дело. А дело в том, что должна быть и другая сторона мира, а над ней — другой хозяин. Послушай: существует Зло и хозяин над ним. Но мы с тобой все время чувствуем, что нам оно враждебно, что мы не хотим жить под властью Зла. Так?

— Положим, что так.
— И нам совершенно ясно, что кроме зла существует и Добро. Так?
— Только его очень мало.
— Сейчас не это важно. Слушай меня. Если Зло подвластно тому, кого ты только что нечаянно назвал, а это то же самое существо, чье изображение я сожгла, то мы с тобой знаем, что это страшная сила.

— Лучше об этом не думать!
— Надо думать, Лопоухий, надо! Так вот, что из этого следует? Если есть Зло и его творец, и если есть Добро, — то и у Добра должен быть еще более могучий властелин!
— Почему?
— Да потому, что даже здесь, где явно царит Зло, мы с тобой, два дурачка, стремимся к любви и добру. Понятно?

— Не очень, но все равно здорово. Ты такая умная!
— Оставь это. Теперь надо думать, как найти Того, Кто правит Добром! Если бы только вспомнить, кто Он и как Его зовут? Тогда мы были бы спасены.
— Ну и как это узнать?
— Не знаю. Попробуем расспрашивать людей в городе: вдруг кому-то это известно?
Мы наскоро составили план действий и отправились в город. Мы бродили по улицам и паркам, подходя к разным людям и задавая им одни и те же вопросы:
— Мы проводим социологический опрос жителей нашего города. Скажите, вам здесь нравится? Вы не скучаете? Вы хотели бы уехать отсюда?

Падкие на внимание к своей персоне горожане с удовольствием подвергались тестированию. Большинство людей жизнь в городе полностью удовлетворяла, но некоторые жаловались на скуку. Только один молодой weknbej сказал нечто обнадеживающее:
— Я слышал, что есть другие места, где люди не так равнодушны друг к другу. Но где это, я не знаю.
— А вы хотели бы узнать?
— Зачем? Я привык здесь жить, у меня дом, машина и много девушек. Нет, я не думаю переселяться, извините.

И он торопливо пошел прочь, явно заподозрив что-то неладное.

На вопрос, кто правит этим городом и довольны ли опрашиваемые этим правлением, почти все просто пожимали плечами или говорили, что их это не волнует. И только с одной женщиной нам удалось дойти почти до последних вопросов нашей «анкеты». Она была недовольна всем и всеми. — И правительство наше тоже никуда не годится!
—А вы знаете что-нибудь о том, что в других местах существует иное правление?
— Да, знаю! И если бы там узнали, что здесь творится, то послали бы сюда войска ООН! Сбросили бы на этот проклятый город водородную бомбу!

Продолжать с ней разговор не имело смысла. В своих бесполезных хождениях мы дошли до улицы, где находился мой пансион.
— Давай зайдем и спросим, нет ли для меня почты.
— А ты ждешь от кого-нибудь письма? Ты мне ничего об этом не говорила.
— Нет, ничего определенного я не жду. Просто у меня смутное чувство, что в один прекрасный день я могу получить по почте какое-то важное послание.
Мы зашли в фойе. Увидев меня, портье заулыбался:
— Мадам, наконец-то! Для вас есть пакет. Получите, пожалуйста.

Обомлев, я приняла из его рук небольшую посылку. Мы вышли из пансиона и присели на уличной скамье. Я с трепетом развернула оберточную бамагу. В ней оказалась деревянная шкатулка, перевязанная бечевкой. Развязав бечевку и открыв шкатулку, я увидела небольшой круглый белый хлебец. Он состоял как бы из двух кружков, и на верхнем было выдавлено изображение Женщины с Ребенком.

— Ты знаешь, кто это? — шепотом спросила я Лопоухого.
— Нет. А ты?
— Я знаю. Эта Женщина — Богородица, а это — Ее Сын.
— Как Их зовут?

— Не помню. Но думаю, что не это главное. Мы должны Их позвать на помощь.
— Как, прямо здесь, на улице?! Нас заберут в полицию за нарушение общественного порядка.
— Ты прав, — сказала я и решительно встала, закрыв шкатулку. — Идем, я знаю, что надо делать!
— Ясно, опять куда-то двигать. Ну что ж, идем... Но это в последний раз!
— Надеюсь, что так и будет.
— И куда же мы пойдем?
— Давай пойдем вдоль моря и попробуем выйти из города.

Это оказалось проще сказать, чем сделать. Мы двинулись в тот конец бухты, где городской пляж переходил в дикий, и до самого горизонта тянулась полоса голого песка. Мы взяли с собой только по бутылке ми неральной воды из пляжного киоска и мою шкатулку.

Сначала было просто трудновато идти по песку: он был очень мелкий, и ноги в нем утопали по самую щиколотку. Мы прошли последний пляж и двинулись дальше. Погони за нами не было. Несколько раз мы присажи вались и пили воду, но идти становилось все тяжелее и тяжелее. Пройдя километра два по раскаленному песку, мы поняли, что попали в беду.

Наши ноги начали проваливаться чуть глубже. Поначалу я не поняла, что мы попали в гиблое место. Оглядевшись и увидев, что кругом полно кочек, поросших жесткой сизой травой, я сказала:
— Можно прыгать с кочки на кочку, пока не выпрыгнем на твердое место.

Мы попробовали, и сначала у нас что-то получалось, но потом, когда Лопоухий враз провалился по колено, мы поняли, что дело неладно.
— Зыбучие пески! — крикнула я. — Надо возвращаться! — Но не тут-то было. Я сунула шкатулку за вырез платья, чтобы освободить обе руки, и помогла Лопоухому выбраться. Но тут же сама провалилась по пояс.
— Ищи какую-нибудь палку! Не подходи ко мне с голыми руками! Смотри, bnm там какие-то кусты. Иди к ним, но только осторожно, по кочечкам. Попробуй к ним подобраться и наломай веток, и оттуда их ко мне бросай. Только иди осторожно, не спеши!

Этот лопух опрометью бросился к кустам и, не добежав до них несколько шагов, провалился по самую грудь.
— Кранты! Допрыгались! — крикнул он. — Я же предупреждал тебя, что никуда не надо уходить!

Да, кажется, наше долгое путешествие подошло к концу. Но оставалось еще одна, последняя надежда... Пока мои руки были еще свободны, я вынула из-за пазухи шкатулку и достала заветный хлебец. Глядя на вы тисненное изображение, я прошептала:
— Дорогая Богородица, спаси меня и моего друга. Пожалуйста, спаси нас!

Сначала ничего не произошло, но потом мне показалось, что мои ноги нащупали твердую почву: во всяком случае, глубже я не проваливалась.
Но Лопоухий уходил в песок прямо на глазах.

Тогда я закричала изо всех сил:
— Спаси нас! Мы погибаем!
— Перестань вопить, нас никто не слышит, — прохрипел Лопоухий. — Лучше посмотри на меня и простись со мной.

Боже мой, от него сейчас останутся одни уши! Что я сказала?.. «Боже мой»? Боже мой — вот Кто может нас спасти. Я подняла голову к небу и закричала:
— Боже мой! Боже наш! Спаситель наш! Спаси нас! — Высоко в небе над нами кружилась белая птица. Это напомнило мне что-то из нашей прежней с Лопоухим жизни. Я посмотрела на моего гибнущего друга. Он крутил головой и закидывал ее, чтобы песок не забивал ему нос, но говорить уже не мог — рот был засыпан песком. Глаза его были полны ужаса. Потом они закрылись и утонули в песке. От него осталась только небольшая воронка, и по ее краю уже полз какой-то коричневый жучок с черными крапинками на спинке. Сейчас он сорвется вниз, и его тоже засыплет. Я прижала к груди хлеб с изображением Божией Матери и закрыла глаза.

И тут я услышала шум крыльев над головой. Белая птица, оказавшаяся огромной, слетела на песок и стала крыльями отгребать его от меня и отбрасывать в сторону. Песок запорошил мне глаза, я почти ослепла.

— Его, его спаси! — кричала я ей, показывая в сторону, где только что был Лопоухий.

Но она освободила сначала меня, и тогда я сама поползла спасать Лопоухого. Птица опередила меня одним мощным движением, подняла крыльями песчаный вихрь, и вот уже целый и невредимый Лопоухий лежит на песке, а над нами стоит... Ангел! Мой дорогой, мой любимый, мой собственный Ангел-Хранитель! Я бросилась к нему, уткнулась в его блистающий подол и заревела.

Ангел перенес меня, а потом бесчувственного Лопоухого в заросли каких-то колючих кустов, где песок был связан корнями. Там можно было даже стоять. Потом он сказал озабочено:

— Мы должны спешить, пока меня не обнаружили: здесь я на чужой территории. Но я могу унести только одного из вас. Твоего друга придется оставить здесь.
— Нет, возьми его! Он маленький, он слабее меня...
— Анна! Ты уверена, что готова пожертвовать собой для него? Ведь тебе отсюда самой никак не выбраться.
— Ангел мой! Когда он будет в безопасности, скажи ему, что я его очень любила. Уноси его скорей, уноси! А то он очнется, и тут такое начнется...
— Как знаешь. Ты сама так решила.

Он поцеловал меня в лоб, подхватил Лопоухого и полетел в сторону моря. Он еще помелькал над синей гладью, будто маленький парус, а потом исчез вдали.
Вот теперь можно было и поплакать.

[ Cкачать всю книгу ]
www.truechristianity.info/
Автор: на Комментариев нет:
Ярлыки:
Подписаться на: Сообщения (Atom)